· Онлайн чтение книги Драма на охоте; Великий писатель-охотник; Рассказ тургенева случай на охоте; Иллюстрация к рассказу И. С. Тургенева «Стучит». Художник Антокольский Марк Матвеевич,  · Помню было дело на охоте С крёстным целый день бродили зря И к посёлку топали в заботе- Нет ни рябчика ни глухаря! Крайний сад Уж огороды рядом С крёстным мы решили отдохнуть. И усталым недовольным взглядом Я. Случай на охоте 9 апреля - Дайна, Дайна, иди ко мне, хорошая моя, - щенок подошел, и Михаил потрепал его за холку. – Будем с тобой на охоту ходить, птицу ловить, а то и живность какую завалишь Михаил с детства любил охоту и мечтал, когда вырастет, заведет себе собаку, с которой будет ходить по лесам.
был случай на охоте
Главная >> Случии на охоте

Драма на охоте

Высоко в небе был виден только ленивый полет птиц, да дрожание воздуха, какое бывает в жаркие летние дни. Едва солнце закатилось за горизонт и землю окутала. Раз со мною на охоте произошёл такой случай. Отправился я на охоту за зайцами. Через час нашли мои собаки в лесу зайца и погнали. Я стал на дорожке и жду.

Случилось это в году. Жил я тогда в Приморском крае, в городе Артёме. Часто ездил на охоту к своему другу в с. Ясное приморцы его хорошо знают. Назову друга Александр. Его работа была связана с лесом, поэтому в лесу он не незваный гость, а желанный друг.

Дело произошло в Пашкеевской пади. Эти места мне неплохо знакомы. Изба-зимовье была построена Александром на берегу ручья. Рядом пройдёшь, не увидишь. Сделано так потому, что есть ещё среди охотников дрянные людишки. Придут, напьются, всё переломают, а то и избу спалят.

Вот и приходится прятать зимовья так, чтобы чужому глазу не бросались в глаза. Время было часа 2 дня, может, больше. Дорога знакомая. Прочитал записку я, закинул рюкзак и пошёл. Со мной в то время была собака. Замечательный кобель, имел массу дипломов по кабану, оленю, медведю.

Зверовой пёс, в общем. На пушнину он и внимания не обращал. Да она мне и без надобности была. Все охотники, будем смотреть правде в глаза, немного браконьеры. В этом нам помогает государство. Но браконьер браконьеру рознь. Если ты стрельнул косулю или кабана и с этим ушёл, это нормально, а вот когда берут одну лицензию, а выщёлкивают несколько десятков, пользуясь слабостью работы егерей или их благословлением и такое не редкость , это и есть браконьеры.

В общем выдвинулся я к зимовью. Как уж так получилось, не знаю, но хоженая не один десяток раз дорога закрутила меня. В пути застал вечер. Не стал я по сумеркам искать выход, а решил переночевать у костерка. В сентябре в Приморье ещё тепло даже ночью.

Набрал сухостоя, развёл костёр. Место выбрал у заваленной кедрины. А что. Выворот мощный, и спина прикрыта, а спереди костёр. Собака рядом и ружьё. Какой сумасшедший зверь сунется. Да и собака предупредит заранее.

В котелке согрел чаю, благо, ручеёк недалеко был. Нарезал хлеба, колбасы. Думаю, и поспать надо. Только ночью в лесу какой толком сон. Так, видимость. Может и посмеются этакие охотники-профи. Но когда вас человека, сон безмятежен и крепок. А вот когда один, хоть есть и собака, и ружьё, особо не заснёшь.

Так, дремота с провалами в сон. К каждому шороху ночного леса прислушиваешься непроизвольно. В общем отужинали мы с псом. Он свернулся калачиком справа от меня, да и я стал задрёмывать. Вдруг слышу: листва шелестит, и ни как при ходе зверя, а как будто человек идёт. Охотники знают, шаги различимы и очень.

И вот к костру выходит дед. Высокого роста, чёрный или тёмно-зелёный плащ до пят почти не приглядывался. Поразила его борода: даже при свете костра видно было, что она белая как снег, и длинные, почти до плеч, волосы. Шапки на нём не было.

Любому человеку ночью в лесу рад, и я обрадовался, а не подумал, откуда ночью здесь человек, да без ружья. Но встал и пригласил его к костру. В котелке было ещё чая наполовину. Колбаса была, хлеб. В рюкзаке запасная пластиковая кружка и ложка всегда с собой ношу на всякий случай; не тяжесть, а всегда пригодится.

Вон, чайку попей. Колбасы, хлеба. Дед присел на небольшую валежинку, которая была слева от меня. Упала она вместе с кедром. Вернее, падая, он вывернул и её корни. Дал хлеба, сахара. Дед сахар в кружку не стал класть, вприкуску ел, шумно так прихлёбывая чай и откусывая кусочки хлеба от ломтя.

Вся эта беседа меня совсем не настораживала. Ни его манера говорить, ни то, что он нас знает и живёт где-то рядом. Потом я уже соображал, — а собака-то моя спит и ухом не ведёт. Как и нет никого. Все тропки исхожены.

Ты вот что, парень, — спи давай, сил набирайся, а вот завтра поутру на тропу выйдешь и к избе шустро придёшь. Сходите в ложбинку от пади влево, твой друг знает её. Ты наверх уйди, а он снизу по кустам пошебуршит, вот пару косуль и стрельнёте. Ведь вам много не надо.

Не хапужничаете, вроде. Не помню как я уснул. Да уснул так, будто дома в кровати за кирпичными стенами. Утром проснулся. Бодрый, выспавшийся. Пёс хвостом виляет. Поразило меня только то, что кружка, с какой дед пил, стояла на валежине и куском бересты была прикрыта.

А чай в ней горячий, и рядом на другой полоске коры лежала горбушка хлеба. Не моего — городского, белого, а от каравая чёрного и солью посыпана. Главное, что чай не мог быть горячим, костерок небольшой был. Прогорел до утра. Да и в котелке чая на донышке, и остывший он.

Я почему-то всё это позже анализировать начал, а тогда чай попил, хлеб съел и пошли мы с собакой, да сразу и на тропу вышли. Мы, похоже, возле неё и ночевали. Пришёл к зимовью. Про деда сначала, с порога, не стал рассказывать. Не знаю почему.

Здесь рядом. Здесь их и не было никогда. И не он, а я его повёл к ложбинке, будто сам это место прекрасно знал. Подошли, как дед говорил, я Александру сказал, мол, давай, я здесь почему именно с этого места, не знаю поднимусь, а минут через 20 ты наискосок иди.

Охотники знают, что зверь всегда в гору бежит. Так и сделали.


В апрельский полдень года в кабинет редактора вошёл высокий широкоплечий мужчина лет сорока. Он был красив, одет модно и со вкусом. От его лица с греческим носом, тонкими губами и голубыми глазами, в которых светилась доброта, веяло простотой. У него были густые каштановые волосы и борода, движения его большого тела отличались лёгкостью и грацией.

Он представился кандидатом прав Иваном Петровичем Камышевым. Камышев привёз в издательство свою рукопись, уверяя, что вынужден просить о публикации ради хлеба насущного. Редактор ему не поверил, но рукопись взял и попросил посетителя зайти месяца через два-три. Камышев предупредил, что повесть написана от первого лица, но он фигурирует в ней под вымышленной фамилией.

Прочитав повесть два месяца спустя, редактор не спал всю ночь. Ему казалось, что он «открыл страшную тайну одного человека». В газету повесть Камышева так и не попала. Жарким летним днём меня разбудил крик попугая: «Муж убил свою жену! Эту птицу я купил у матери моего предшественника, предыдущего судебного следователя, вместе со всем остальным хозяйством.

Я слишком ленив для того, чтобы заниматься собственным комфортом». В этот день какой-то мужик привёз мне письмо от старого приятеля, графа Алексея Корнеева, который после двухлетнего отсутствия вернулся в своё поместье. В письме граф звал меня в гости.

Для меня это означало снова окунуться в пьянство и загулы, но у меня не хватило силы воли отказаться. Вскоре я уже ехал верхом вдоль озера к поместью графа. Алексей Корнеев был очень богат. Он тоже был юристом, но давно утопил в алкоголе всё, что когда-либо знал.

Слабый и мягкий человек, он искал моей дружбы, я же его презирал. У графа я застал его нового знакомого, толстого, приземистого человека, поляка по национальности, и графского управляющего Урбенина, немолодого, плотного и приземистого, с оттопыренными ушами.

Лакей Кузьма доложил графу, отъявленному бабнику, какие девушки появились в округе за последние два года. Была упомянута и некая Оленька, дочь нового лесничего Скворцова. Я заметил, что это очень не понравилось Урбенину. После обеда мы отправились на прогулку.

По дороге я расспрашивал графа о поляке. Алексей сказал, что познакомился с Каэтаном Казимировичем Пшехоцким в Москве, и попросил не расспрашивать об остальном. Во время прогулки мы встретили Оленьку Скворцову, стройную, белокурую девушку лет ти, с добрыми голубыми глазами, одетую в ярко-красное платье.

К вечеру началась гроза, которую нам пришлось пережидать в домике лесничего. Сам лесничий, Николай Ефимыч, оказался сумасшедшим стариком, который всё время боялся, что его ограбят. Я заметил, что Урбенин ревнует Оленьку ко всем присутствующим.

Возвращаясь в поместье, Алексей предположил, что Урбенин взял на работу сумасшедшего старика только ради его дочери. За обедом граф поведал мне, что приехал в своё поместье лечить больную печень. Врач запретил ему спиртное, поэтому сегодня он пьёт со мной в последний раз. После обеда граф послал за цыганским хором.

Очнувшись, я обнаружил в своей комнате уездного врача Павла Ивановича Вознесенского. Это был высокий, худощавый человек с длинным носом. За привычку близоруко щуриться весь уезд называл его «щуром». Павел Иванович сообщил, что в пьяном угаре я ударил веслом по голове какого-то корнеевского мужика Ивана Осипова, который был гребцом во время нашего кутежа на озере.

Теперь из-за этого мужика я мог потерять место. Доктор Вознесенский был единственным человеком, которому позволялось «запускать исследующую руку в дебри моей души». Мы были очень хорошими приятелями, хотя между нами «как чёрная кошка, прошла женщина». У доктора было две страсти: давать взаймы и выписывать товары по газетным объявлениям.

И в том, и в другом его постоянно обманывали. На следующий день я отправился в Тенево, где проходил престольный праздник. По дороге я встретил дочь лесничего, которая тоже ехала на праздник в тяжёлом шарабане. На службе в церкви я снова увидел Оленьку Скворцову. Она пыталась протиснуться вперёд, чтобы стоять среди «чистой публики», а не среди простого народа.

Я провёл её к амвону, где собрались сливки уездного общества. Там я заметил дочь мирового судьи Калинина, Надежду Николаевну — женщину, которая помешала моей дружбе с доктором. Павел Иванович и сейчас стоял рядом с ней. Прогуливаясь после службы со мной по ярмарке, Павел Иванович упрекнул меня за непорядочный поступок.

Я несколько месяцев подряд каждый день ездил в дом Калининых. Все были убеждены, что у меня самые серьёзные намерения по отношению к Надежде. Она сама была влюблена в меня. Но внезапно я перестал к ним ездить, а когда меня спросили о причине, я ответил: «Боюсь, что меня женят».

Павел Петрович никак не мог понять моего поступка. Я объяснил, что заметил его влюблённость и уступил ему место, но Павла Ивановича моё объяснение не удовлетворило. Проходя мимо почтового отделения, мы с доктором зашли туда, и я увидел, как Каэтан Казимирович отсылал куда-то крупную сумму денег.

Павел Петрович тем временем пытался заставить меня поговорить с Надеждой Николаевной, но я отказался. Настоящей причиной моего поступка была глупая гордость. Придя однажды к Калининым, я услышал, как мировой судья называет меня женихом. Не помогло даже то, что я уже привязался к Надежде и тосковал о ней.

Я сразу же уехал, оправдываясь тем, что Наденьку любит Павел Иванович. Домой меня подвезла Оленька. Она радостно сообщила мне, что выходит замуж за Урбенина, потому что он богат, обещал дать денег на лечение Оленькиного отца, а саму Оленьку одевать в шёлковые платья.

Я был так неприятно поражён, что не заметил, как мы подъехали к усадьбе графа. В гостях у графа был мировой судья. Он надоумил Алексея устраивать вечера, и тот охотно ухватился за это средство от скуки. Я поздравил Урбенина, который был вне себя от счастья, и никак не мог поверить, что эта юная красавица согласилась стать его женой и матерью двоих его детей.

Свадьба состоялась прекрасным летним утром. Граф Карнеев воспользовался случаем и устроил вечер, поэтому на свадьбе присутствовал весь уездный бомонд. Я держал венец над Ольгой, и бесёнок ревности терзал меня. Несмотря на своё тщеславие, Ольга была бледна, в её глазах был страх.

Начался свадебный обед в доме графа. После поцелуя под крики «горько», глаза Оленьки наполнились слезами, и она выбежала из комнаты. Она долго не возвращалась, и я пошёл её искать. Я нашёл Оленьку в одном из старых гротов, давным-давно устроенных в парке. Только теперь она осознала, какую страшную ошибку совершила.

Оказалось, что Оленька мечтала обо мне, но я казался ей недоступным. Оленька обняла меня, повисла на шее, и я не устоял. Оленька стала моей любовницей. Моё чувство к ней нельзя было «назвать ни жалостью, ни состраданием, потому что оно было сильнее этих чувств». Я попытался уговорить Оленьку уйти жить ко мне, но она отказалась.

Она слишком дорожила общественным мнением. Оленька была весела до конца свадебного обеда. Её уже не пугали поцелуи мужа. Я был раздражён. С трудом дождавшись окончания обеда, я подошёл к графу и, чтобы выместить на ком-то своё плохое настроение, потребовал, чтобы он немедленно выгнал Пшехоцкого.

Я поставил графа перед выбором: или я, или поляк. Этим я оказывал графу хорошую услугу, так как догадывался, что Пшехоцкий шантажирует Карнеева. Видя нерешительность графа, я решил уехать. Проходя через сад, я встретил Надежду Калинину. Она сказала мне, что больше не может терпеть эту неопределённость в наших отношениях.

Ей необходимо было знать, есть ли ещё надежда вернуть всё назад. Я был настолько жесток, что не ответил ей, а махнул рукой и ушёл. Три дня я никуда не выезжал и старался не думать об Ольге. Я понимал, что «наша дальнейшая связь не могла бы ей дать ничего, кроме гибели».

Жуткие Случаи На Охоте в Тайге - Мистические Страшные Истории - Необузданная Жизнь

Поделиться:

Leave a Reply